На общем собрании ФКИ, которое прошло совсем недавно, возникли две довольно разные темы. Одну мы с Игорем продвигали, потому что это вопрос об искусственном интеллекте и его разнообразных последствиях для нашей с вами жизни, деятельности и будущего. Но члены нашего сообщества — люди активные, за словом в карман не лезут — говорят: «Ну ладно, про ИИ поговорить надо, это верно. Но, слушайте, надо же решать проблему взаимоотношений с властью, надо искать возможности инвестиций от бизнеса, вот про это-то и надо разговаривать».
Мы решили, что разумно сделать обе сессии. Одну — про искусственный интеллект, его воздействие на имущественные вопросы и авторство (потому что есть реальная угроза исчезновения авторства). Вторую — про взаимоотношения в треугольнике «креативная индустрия — власть — бизнес». Поэтому давайте будем считать, что сейчас мы открываем первую сессию. Если позволите, я бы сказал несколько вступительных слов. Собственно, три мысли вначале.
Во-первых, искусственный интеллект — это очень серьезно.
Если вы еще не подошли близко к этой теме или не погрузились в нее достаточно, хочу вас предупредить: это гораздо серьезнее, чем мы с вами могли предполагать еще три года назад, когда он, собственно, начал свое шествие.
Знаете, месяц назад у меня раздался звонок на мобильный, и голос в трубке говорит: «Александр Александрович, здравствуйте, это Александр Михайлович Сергеев». Но, как вы догадываетесь, такое сочетание имени, отчества и фамилии в России встречается часто. Однако я совершил мощное интеллектуальное усилие и за пять секунд понял, что мне звонит президент Российской академии наук, академик Александр Михайлович Сергеев, который в недавнем прошлом возглавлял РАН.
И он говорит: «Александр Александрович, я посмотрел, что вы говорите про искусственный интеллект в образовании и его очень серьезные последствия. Хочу с вами встретиться и объяснить, что делает ИИ в науке».
Приехал ко мне Александр Михайлович в МГУ и сказал: «Хочу сообщить вам новость, и я даже не знаю, радоваться мне или огорчаться. Искусственный интеллект стал генерировать принципиально новое знание».
Причем в той сфере, которой занимается академик Сергеев — он исследует темную материю и гипотезы ее происхождения. Короче говоря, не буду описывать весь эксперимент, но в ходе довольно короткого опыта искусственный интеллект (честно скажу, это был не Гигачат и не Алиса, это был Клод) совместно с коллегами-учеными открыл четыре новых источника нейтрино низких энергий, о которых никто не знал.
Но самое удивительное произошло потом. Когда проверили результат и сообщили Клоду, он ответил: «Я понимаю, что имею дело с людьми высшей мировой научной квалификации. Вы можете мировой науке сообщить о том, что такое открытие совершено? Подтвердите». Ему говорят: «Да». А он в ответ: «И не забудьте сообщить, что мы это сделали в соавторстве». Понятно? Всё очень серьёзно.
Второй момент.
Я всё время повторяю: искусственный интеллект внедряется медленно, а распространяется со скоростью торфяного пожара. Вот когда мы пытаемся его внедрять: в бизнесе надо бы использовать тут и там, сделать какие-то тренинги, изменить схему... Вот это всё идет медленно.
А как он распространяется на самом деле? Ну как? Когда человек может не делать работу, а просто скормить нейросети запрос и получить готовую инструкцию, то он так и поступает. И вы не представляете себе масштаб такого использования ИИ. И вы не представляете, каковы последствия. Я вам скажу.
В 2025 году были проведены два исследования, в 2026-м — еще одно международное. Первые два — китайское и британское, а последнее — американское (от MIT). Они пришли к одному и тому же выводу: если у человека хорошие когнитивные способности, то ИИ их сохраняет и усиливает. А если они хотя бы средние, то человек стремительно деградирует от общения с искусственным интеллектом. Стремительно деградирует. Я могу подтвердить на нашем опыте, что это так и есть.
Поэтому, с одной стороны, рядом с нами появился мощный ум. С другой стороны, он используется так, что, похоже, мы можем получать от него ущерб.
И третье. Вы понимаете, что с одной стороны радость, а с другой — тревога. Это же четвертая промышленная, цифровая революция. Мы можем посмотреть, как было раньше. Каждый раз, когда появлялась кардинально новая технология, первые последствия в экономике были слабыми, а в социальной сфере — разрушительными. Но лет через 5–10 возникало новое равновесие: люди понимали, что нужны другие институты и правила, чтобы работать с этой мощной технологией. Так было с паром, с электричеством, с телекоммуникациями. Теперь так будет с ИИ, я думаю.
И главное — люди менялись сами. Они понимали: да, они могут себя заместить искусственным интеллектом, но как-то обидно умножить себя на ноль. Поэтому я сейчас не касаюсь тех вопросов, которые мы начинаем обсуждать уже в контексте нашей с вами деятельности: что этот «парень» натворит в креативных индустриях в ближайшем будущем. Это тема для очень серьезного отдельного разговора.
То же самое, абсолютно то же самое, относится к экономике креативной. Я пытался убеждать членов правительства в том, что если они делают ставку на инновационную экономику, то креативная экономика — это следующий шаг. За последние 10 лет я довольно много занимался инновационной экономикой в институтах развития: в Российской венчурной компании, в «ВЭБ.Инновации». И пришел к выводу: мы ведь создали шесть сетевых институтов для развития инновационной экономики. Всё есть. Только вот самого инновационного потока нет.
Когда 15 лет назад я съездил в Силиконовую долину, я понял, чего нам не хватает. У нас нет огромных перенакопленных частных денег, которые вот так «щелк» — и за секунды вкладываются в инновационную идею. А что есть? Небольшие государственные средства, которые мы в институтах развития не за секунды, а месяцев за шесть-восемь доводим до адресата. Потому что мы же понимаем: 9 из 10 венчурных стартапов сгорят. А прокуратура-то всегда придет по государственному рублю. Поэтому российская инновационная экономика очень медленная и немассовая.
А креативная экономика основывается на том, что в России есть человеческий потенциал. Пока довольно высокого качества. И она не требует таких сумасшедших частных денег, как инновационная. Вот это первая идея, которая мне кажется важной: если мы хотим разговаривать с государством, мы должны объяснять, какую выгогу государство от этого получит.
Еще момент — опять о деликатном.
Как долю креативной экономики в 6% сделать 30% к 2030 году? Как? Да просто поменять цифры в плане — и будет 30%. Но на самом деле за этим стоит реальная проблема и реальное соотношение. Мои коллеги Игорь Намаконов и Сергей Матвеев вывели прекрасную формулу насчет «окупаемых индустрий и опекаемых продуктов». Но истинное соотношение здесь очень непростое.
Сегодня моя замечательная коллега профессор Ирина Абанкина упомянула известного исследователя Рубинштейна. Я недавно был оппонентом на его докладе, где он доказывал очень интересные вещи по поводу наших «братьев-меньших», действующих в бюджетном секторе культуры. Дело в том, что в теории общественного выбора есть такая вещь, как «болезнь Баумоля».
Баумоль открыл эту закономерность, которая состоит вот в чем. Вот играет скрипач. И 300 лет назад, и сейчас его производительность не изменилась. Более того, не исключено, что тот, который играл 300 лет назад, играл даже совершеннее нынешних. То есть существуют отрасли, где производительность вообще не растет. А зарплата растёт, потому что всюду всё растёт, и тут тоже надо повышать зарплату. В итоге эти отрасли оказываются естественно убыточными.
Драма не в том, что они должны дотироваться. Они становятся нам «неродными» не потому, что дотируются, а потому что начинают управляться на основе дотаций. Им не дают заниматься реальным предпринимательством. Профессор Рубинштейн в своем докладе показал, как можно дотировать отрасль, но при этом обеспечивать ей творческую автономию и предпринимательскую активность. Это я к чему? Да, будет серьезный разговор о том, как интегрировать эти отрасли в государственную методичку. Но дело не в методичке. Вопрос в том, как интегрировать их в креативную экономику.
И последнее. Да, сейчас мы — как машины без мотора. Мы имеем креативные индустрии, но не имеем креативной экономики. Потому что есть один роковой вопрос: оборот прав интеллектуальной собственности.
Экономика работает там, где движутся права собственности. У нас с этим очень много проблем. Если мы возьмем аналогии из инновационной экономики прошлых веков, там всё было непросто. Знаете, как Ватт внедрял свою паровую машину? Никто же не знал, что это такое и кому она нужна. Он приходил на каждую английскую фабрику и говорил: «Давайте я за свои деньги поставлю вам такую штуку, только треть всей экономии отдавайте мне». Он законтрактовал всю английскую промышленность. Они стонали и платили ему классическую ренту. Но потом нашли дырку в патенте и перестали платить. Поэтому патент, который в инновационной экономике решал вопросы защиты интеллектуальной собственности, тоже не идеальная штука, и многие считают, что от него надо отказываться. Это зона неочевидных решений.
Но пока нет нормального оборота прав интеллектуальной собственности — а он у нас слабый, медленный и немассовый — мы не имеем креативной экономики. Мы имеем только креативную индустрию. Мне кажется, это должно быть предметом обсуждения. Вопрос об инвестициях со стороны большого бизнеса естественно не решается, если нет работающих механизмов продажи и оборота прав.
99% истории человечества люди жили в условиях, где можно было делить только то, что есть в этом году (а в следующем может быть меньше). А экономика роста существует только 300 лет, и люди это до сих пор не поняли. Поэтому главное их заблуждение — вера в то, что экономика это только перераспределение: если я проиграл, значит кто-то выиграл. А на самом деле вопрос в созидании, в увеличении общего пирога.
Вот здесь, на мой взгляд, то же самое. Этот набор искажающих иллюзий надо продиагностировать и снять. Решение существует, но оно требует не разовых действий, а массовой системной деятельности.